Период «междуцарствия» в Англии – где его вообще–то вернее было бы именовать исходным термином interregnum, т.к. никаких царей там никогда не было – закончился в 1660–м г. Англичане по–быстрому свернули в аккуратный рулончик Оливера Кромвеля с его беспокойным наследием (чего стоят только законы о запрете сладких пирожков или запрете на театральные постановки), но, будучи людьми спокойными и запасливыми, стирать эти одиннадцать лет пафосным ластиком с лица истории всё–таки не стали, а просто поставили их в угол коленями на горох, пожав плечами: лучше попробовать и не суметь, чем не попробовать и сожалеть. Однако процесс возрождения гармонического статус кво тем менее не обошелся без некоторых перегибов на местах. В частности, духовенство так торопилось заново утвердить свои позиции, что в 1664–м г. провело через парламент Закон о Собраниях (с поэтическим названием An Act to prevent and suppresse seditious Conventicles). Закон этот запрещал людям с нонконформистскими религиозными убеждениями объединяться и отправлять ритуалы в группах численностью более четырех человек, а за нарушения предусматривал всевозможные строгие кары (Кадри пишет, что многих из осужденных по этому закону – коих, дескать, насчитывались тысячи – казнили; справедливости ради надо заметить, что смертная казнь и конфискация всего имущества предусматривалась лишь для осужденных беглецов). Заглянем вперед и успокоим читателя: акт этот вообще–то отменили в 1689–м, но наша история произошла раньше – в 1670 г., когда рассмотрение очередной его редакции вызвало по всей Англии шквал протестов, и в том числе как раз ту самую демонстрацию неповиновения, о которой наша повесть.
В то время в Англии были весьма активны квакеры. Строго говоря, совсем незадолго до того времени, о котором мы пишем, это движение и появилось (ок. 1650 г.). Оскорбительно–насмешливая кличка, которую они потом переняли в качестве самоназвания – quakers («трепещущие») – происходит, как считается, от «трепета перед словом Божьим». Почувствовать этот трепет в полном соответствии с Ветхим Заветом основатель движения Джордж Фокс призывал судей, пред которыми слушалось обвинение его в богохульстве; те же в ответ без особого почтения назвали трепетным его самого. Но в социуме склонность квакеров к трепетанию распространялась мало на что: кто–то из них щеголял неглиже, кто–то отказывался снимать шляпу в присутствии высокородных сограждан, а кто–то чуть ли не практиковал некромантию. Всё это не очень нравилось властям, и когда стало известно, что в августе 1670 г. квакеры планируют массовое собрание в неком большом общественном помещении на Грейсчёрч–стрит, мэрия, так сказать, не согласовала митинг – а во избежание двусмысленностей здание заперла на большой висячий замок.
Квакеры, встреченные эпическим замком, были раздосадованы, а так как люди они были нрава горячего, то вместо того чтоб разойтись, флегматически бормоча себе под нос что–нибудь вроде «it’s a fair cop», они постановили провести собрание прямо там. Застрельщиками несанкционированного сборища как раз и стали два Уильяма: Пенн, тогда двадцати пяти лет, и Мэд, торговец льняным товаром сорока двух лет от роду; они–то, воспользовавшись ситуацией, принялись горячо и красноречиво осуждать несправедливые порядки и притеснение. (А красноречию было откуда взяться. Двадцатипятилетний Пенн, скажем, был сыном высокопоставленного адмиралтейского чиновника, знакомого с Карлом II, и ко времени своего заключения успел не только отучиться в Оксфорде, откуда, правда, его выгнали, но и приобщиться к праву в Lincoln’s Inn, о котором я как–нибудь расскажу отдельно.) Но суровый мускул правосудия, ясное дело, не впечатлился этим и нервно сократился.
Суд над правонарушителями – под председательством уверенного роялиста лорд–мэра Сэмюэля Старлинга и мирового судьи Томаса Хауэла – состоялся спустя две недели. Давайте, следуя за Садакатом Кадри, его опишем во всех подробностях.
В течение всего первого дня заседания суда П. и М. держали в тесной вонючей камере, пока суд рассматривал вперед них дела всяческих проходимцев, мошенников, а то и кого похуже. На второй день, чтобы сразу же деморализовать противников, лорд Старлинг, знавший о том, как уважительно квакеры относятся к головным уборам, заставил их вначале надеть шляпы (поскольку рьяный судебный пристав, еще до того как те вошли в зал заседаний, их снял), а затем оштрафовал обвиняемых за отказ их снять – да еще и на огромную сумму. Повеселившись, приступили к делу.
Обвинение, предъявленное Уильямам, заключалось более или менее в призыве к мятежу. (Позволять квакерам на процессе атаковать священную корову – закон о собраниях – судьи не хотели.) Пенн, однако же, был не впечатлен этой формулировкой и вначале попросил записать ее, а потом уточнил, на основании чего именно ему предъявили это обвинение. Судья, замявшись, уточнил, что на основании «общего права», некодифицированного (lex non scripta), для ознакомления с которым требовалось, дескать, тридцать–сорок лет практики. Пенн возразил на это, что, мол, едва ли что–то столь сложное могло быть всерьез названо «общим правом». (Воистину, как сказал сэр Сэсил Карр спустя почти триста лет после этого: «Собрание наших уложений чрезмерно дорого для среднего гражданина, велико для его книжных полок, скучно для досужего изучения и неподвластно пониманию».) Однако вся эта остроумная пикировка была обречена: суд вызвал нескольких людей, которые в показаниях подтвердили, что Мэд – который, возможно, был Мидом – и Пенн «говорили что–то» и что перед зданием были сотни людей; и хотя оба обвиняемых просили подтвердить, что никакого призыва к мятежу в их речах не было, слушать их не стали, скрутили и отвели обратно в камеру. Суд проинструктировал присяжных вынести вердикт.
Присяжные попросили времени на раздумья и удалились. Спустя полтора часа они вернулись. Восемь присяжных были готовы подтвердить обвинение. Но единогласного вердикта не было: еще четверо, ведомые пуританином–сахарозаводчиком Эдвардом Бушелем, не согласны были с решением большинства. Возмущенный Старлинг обозвал купца «дерзким» (да–да, и чотким!) и вновь отослал жюри совещаться, наказав им в этот раз не возвращаться без правильного решения. Но кровавых палачей режима ожидал неожиданный сюжетный поворот: посовещавшись, присяжные выбрали своим председателем того самого Бушеля. Он–то и объявил вердикт: да, действительно, Пенн был виновен… в том, что говорил на Грейсчёрч–стрит. Старлинг и Хауэл были опечалены и посмотрели на Бушеля озадаченно–грустно, но в то же время разъяренно и с ненавистью. «Это что, всё? – спросил мировой судья. – С тем же успехом вы могли не говорить ничего». Присяжных отослали вновь. На сей раз они попросили бумагу, перо и достать чернил, но, вернувшись, не стали плакать, а продемонстрировали собравшимся свой вердикт в письменном виде: Пенн был виновен в том, что говорил; Мед же не был виновен вовсе. Хауэл холодно проинформировал присяжных о том, что домой они пойдут только после того, как вынесут требуемый вердикт, после чего объявил, что суд прерывается на ночь. Он повторил судебному приставу традиционные инструкции – не давать присяжным еды, воды или огня – а к тому присовокупил еще свое нововведение: отобрать у них и горшок.
На следующий день суд собрался в семь утра. Несвежему голодному Бушелю задали тот же вопрос. Он повторил свой ответ: Пенн–де был виновен в том, что говорил на Грейсчёрч–стрит. «Призывая к мятежу?» – как бы подсказывая, спросил лорд Старлинг. «Нет, ваша милость, – отвечал Бушель, – вердикт наш ровно таков, какой был вчера, и более ничего». Старлинг немного потерял контроль над собой и пообещал Бушелю, что перережет ему глотку, если такая возможность ему как–нибудь представится. После этого присяжных пригласили обратно в заточение. Через некоторое время они вернулись и подтвердили, что ничего в своем решении менять не собираются. Тут и Старлингу, и Хауэлу стало совсем худо; апоплектический Старлинг пообещал отрезать Бушелю ноздри, а когда Пенн запротестовал, велел сунуть тому в рот кляп и приковать к столбу. Мировой судья был раздосадован не меньше коллеги: «Раньше, – орал он, – я не понимал, зачем испанцам инквизиция, но теперь вижу, что если не будет у нас какого–нибудь её подобия, не видать нам порядка!» А двенадцать штрейкбрехеров, пообещал он, либо сдохнут с голоду, либо вынесут все–таки требуемое решение.
Означенные двенадцать провели еще ночь в уже знакомой им вонючей камере Ньюгейтской тюрьмы, однако это не сломило их, а только раззадорило: на следующее утро они сообщили судьям, что, по их мнению, оба обвиняемых были невиновны. Тогда Томас Хауэл наложил на всех присяжных ужасающего размера штрафы, а тем, кто не в состоянии был их уплатить, назначил неопределенной продолжительности тюремные сроки. Бушель и еще трое его коллег выбрали тюрьму. В заключении, чреватом, между прочем, самой настоящей смертью от тифа и антисанитарии (такая кончина ожидала 10% заключенных) они провели десять недель (!). Наконец, лорд Верховный Судья по имени сэр Джон Вон рассмотрел их требование о habeas corpus (то есть о правомочности содержания в заключении: следует заметить, что до того такое не практиковалось – если судья решал наказать присяжных, другой судья это решение не оспаривал) и постановил в конечном счете, что, в отличие от свидетельских показаний, решение присяжных могло и должно было быть основано на их интерпретации событий и фактов. Таким образом, двенадцать людей – даже связанных присягой – могли искренне расходиться во мнениях и оценке происшедшего; в этом не было ничего противоестественного, и наказывать их за это было нельзя.
Кадри пишет, что Bushel’s Case, "дело Бушеля", – это веха в истории развития уголовной юстиции. Именно после этого дела зал суда постепенно из места, где судьи, обвинители, обвиняемые и присяжные устанавливали подробности происшедшего, стал превращаться в поле диспута двух сторон – защитника и обвинителя; диспута, направленного на убеждение одной непредвзятой стороны – присяжных. Со временем из этого процесса родилась презумпция невиновности, недопустимость слухов в качестве свидетельских показаний и т.п. А понадобилась для этого всего–то решимость двенадцати человек.
Мне не хочется проводить параллели с современным нам миром и с тем, что было после Чистых Прудов, по ряду причин: с одной стороны, я считаю, что это будет несправедливо по отношению к тем людям, которые триста сорок лет назад сидели в зловонных казематах Ньюгейта без интернета, мобильников и «правозащитников»; с другой стороны, меня расстраивает то, что делопроизводство в сегодняшней России по уровню фарса зачастую сравнимо с тем, а то и превосходит то, что происходило в Англии тогда. Но с третьей стороны, дело вообще не в этом, а в том, что надо не бояться и чтить закон. Вот, наверное, и всё.
(Пересказ по Sadakat Kadri, The Trial. London: Harper Perennial, 2006. Также см. Nigel Cawthorne: The Strange Laws of Old England. London: Piatkus, 2007.)
P.S. Все кончилось хорошо, Уильям Пенн уехал в Америку!
В то время в Англии были весьма активны квакеры. Строго говоря, совсем незадолго до того времени, о котором мы пишем, это движение и появилось (ок. 1650 г.). Оскорбительно–насмешливая кличка, которую они потом переняли в качестве самоназвания – quakers («трепещущие») – происходит, как считается, от «трепета перед словом Божьим». Почувствовать этот трепет в полном соответствии с Ветхим Заветом основатель движения Джордж Фокс призывал судей, пред которыми слушалось обвинение его в богохульстве; те же в ответ без особого почтения назвали трепетным его самого. Но в социуме склонность квакеров к трепетанию распространялась мало на что: кто–то из них щеголял неглиже, кто–то отказывался снимать шляпу в присутствии высокородных сограждан, а кто–то чуть ли не практиковал некромантию. Всё это не очень нравилось властям, и когда стало известно, что в августе 1670 г. квакеры планируют массовое собрание в неком большом общественном помещении на Грейсчёрч–стрит, мэрия, так сказать, не согласовала митинг – а во избежание двусмысленностей здание заперла на большой висячий замок.
Квакеры, встреченные эпическим замком, были раздосадованы, а так как люди они были нрава горячего, то вместо того чтоб разойтись, флегматически бормоча себе под нос что–нибудь вроде «it’s a fair cop», они постановили провести собрание прямо там. Застрельщиками несанкционированного сборища как раз и стали два Уильяма: Пенн, тогда двадцати пяти лет, и Мэд, торговец льняным товаром сорока двух лет от роду; они–то, воспользовавшись ситуацией, принялись горячо и красноречиво осуждать несправедливые порядки и притеснение. (А красноречию было откуда взяться. Двадцатипятилетний Пенн, скажем, был сыном высокопоставленного адмиралтейского чиновника, знакомого с Карлом II, и ко времени своего заключения успел не только отучиться в Оксфорде, откуда, правда, его выгнали, но и приобщиться к праву в Lincoln’s Inn, о котором я как–нибудь расскажу отдельно.) Но суровый мускул правосудия, ясное дело, не впечатлился этим и нервно сократился.
Суд над правонарушителями – под председательством уверенного роялиста лорд–мэра Сэмюэля Старлинга и мирового судьи Томаса Хауэла – состоялся спустя две недели. Давайте, следуя за Садакатом Кадри, его опишем во всех подробностях.
В течение всего первого дня заседания суда П. и М. держали в тесной вонючей камере, пока суд рассматривал вперед них дела всяческих проходимцев, мошенников, а то и кого похуже. На второй день, чтобы сразу же деморализовать противников, лорд Старлинг, знавший о том, как уважительно квакеры относятся к головным уборам, заставил их вначале надеть шляпы (поскольку рьяный судебный пристав, еще до того как те вошли в зал заседаний, их снял), а затем оштрафовал обвиняемых за отказ их снять – да еще и на огромную сумму. Повеселившись, приступили к делу.
Обвинение, предъявленное Уильямам, заключалось более или менее в призыве к мятежу. (Позволять квакерам на процессе атаковать священную корову – закон о собраниях – судьи не хотели.) Пенн, однако же, был не впечатлен этой формулировкой и вначале попросил записать ее, а потом уточнил, на основании чего именно ему предъявили это обвинение. Судья, замявшись, уточнил, что на основании «общего права», некодифицированного (lex non scripta), для ознакомления с которым требовалось, дескать, тридцать–сорок лет практики. Пенн возразил на это, что, мол, едва ли что–то столь сложное могло быть всерьез названо «общим правом». (Воистину, как сказал сэр Сэсил Карр спустя почти триста лет после этого: «Собрание наших уложений чрезмерно дорого для среднего гражданина, велико для его книжных полок, скучно для досужего изучения и неподвластно пониманию».) Однако вся эта остроумная пикировка была обречена: суд вызвал нескольких людей, которые в показаниях подтвердили, что Мэд – который, возможно, был Мидом – и Пенн «говорили что–то» и что перед зданием были сотни людей; и хотя оба обвиняемых просили подтвердить, что никакого призыва к мятежу в их речах не было, слушать их не стали, скрутили и отвели обратно в камеру. Суд проинструктировал присяжных вынести вердикт.
Присяжные попросили времени на раздумья и удалились. Спустя полтора часа они вернулись. Восемь присяжных были готовы подтвердить обвинение. Но единогласного вердикта не было: еще четверо, ведомые пуританином–сахарозаводчиком Эдвардом Бушелем, не согласны были с решением большинства. Возмущенный Старлинг обозвал купца «дерзким» (да–да, и чотким!) и вновь отослал жюри совещаться, наказав им в этот раз не возвращаться без правильного решения. Но кровавых палачей режима ожидал неожиданный сюжетный поворот: посовещавшись, присяжные выбрали своим председателем того самого Бушеля. Он–то и объявил вердикт: да, действительно, Пенн был виновен… в том, что говорил на Грейсчёрч–стрит. Старлинг и Хауэл были опечалены и посмотрели на Бушеля озадаченно–грустно, но в то же время разъяренно и с ненавистью. «Это что, всё? – спросил мировой судья. – С тем же успехом вы могли не говорить ничего». Присяжных отослали вновь. На сей раз они попросили бумагу, перо и достать чернил, но, вернувшись, не стали плакать, а продемонстрировали собравшимся свой вердикт в письменном виде: Пенн был виновен в том, что говорил; Мед же не был виновен вовсе. Хауэл холодно проинформировал присяжных о том, что домой они пойдут только после того, как вынесут требуемый вердикт, после чего объявил, что суд прерывается на ночь. Он повторил судебному приставу традиционные инструкции – не давать присяжным еды, воды или огня – а к тому присовокупил еще свое нововведение: отобрать у них и горшок.
На следующий день суд собрался в семь утра. Несвежему голодному Бушелю задали тот же вопрос. Он повторил свой ответ: Пенн–де был виновен в том, что говорил на Грейсчёрч–стрит. «Призывая к мятежу?» – как бы подсказывая, спросил лорд Старлинг. «Нет, ваша милость, – отвечал Бушель, – вердикт наш ровно таков, какой был вчера, и более ничего». Старлинг немного потерял контроль над собой и пообещал Бушелю, что перережет ему глотку, если такая возможность ему как–нибудь представится. После этого присяжных пригласили обратно в заточение. Через некоторое время они вернулись и подтвердили, что ничего в своем решении менять не собираются. Тут и Старлингу, и Хауэлу стало совсем худо; апоплектический Старлинг пообещал отрезать Бушелю ноздри, а когда Пенн запротестовал, велел сунуть тому в рот кляп и приковать к столбу. Мировой судья был раздосадован не меньше коллеги: «Раньше, – орал он, – я не понимал, зачем испанцам инквизиция, но теперь вижу, что если не будет у нас какого–нибудь её подобия, не видать нам порядка!» А двенадцать штрейкбрехеров, пообещал он, либо сдохнут с голоду, либо вынесут все–таки требуемое решение.
Означенные двенадцать провели еще ночь в уже знакомой им вонючей камере Ньюгейтской тюрьмы, однако это не сломило их, а только раззадорило: на следующее утро они сообщили судьям, что, по их мнению, оба обвиняемых были невиновны. Тогда Томас Хауэл наложил на всех присяжных ужасающего размера штрафы, а тем, кто не в состоянии был их уплатить, назначил неопределенной продолжительности тюремные сроки. Бушель и еще трое его коллег выбрали тюрьму. В заключении, чреватом, между прочем, самой настоящей смертью от тифа и антисанитарии (такая кончина ожидала 10% заключенных) они провели десять недель (!). Наконец, лорд Верховный Судья по имени сэр Джон Вон рассмотрел их требование о habeas corpus (то есть о правомочности содержания в заключении: следует заметить, что до того такое не практиковалось – если судья решал наказать присяжных, другой судья это решение не оспаривал) и постановил в конечном счете, что, в отличие от свидетельских показаний, решение присяжных могло и должно было быть основано на их интерпретации событий и фактов. Таким образом, двенадцать людей – даже связанных присягой – могли искренне расходиться во мнениях и оценке происшедшего; в этом не было ничего противоестественного, и наказывать их за это было нельзя.
Кадри пишет, что Bushel’s Case, "дело Бушеля", – это веха в истории развития уголовной юстиции. Именно после этого дела зал суда постепенно из места, где судьи, обвинители, обвиняемые и присяжные устанавливали подробности происшедшего, стал превращаться в поле диспута двух сторон – защитника и обвинителя; диспута, направленного на убеждение одной непредвзятой стороны – присяжных. Со временем из этого процесса родилась презумпция невиновности, недопустимость слухов в качестве свидетельских показаний и т.п. А понадобилась для этого всего–то решимость двенадцати человек.
Мне не хочется проводить параллели с современным нам миром и с тем, что было после Чистых Прудов, по ряду причин: с одной стороны, я считаю, что это будет несправедливо по отношению к тем людям, которые триста сорок лет назад сидели в зловонных казематах Ньюгейта без интернета, мобильников и «правозащитников»; с другой стороны, меня расстраивает то, что делопроизводство в сегодняшней России по уровню фарса зачастую сравнимо с тем, а то и превосходит то, что происходило в Англии тогда. Но с третьей стороны, дело вообще не в этом, а в том, что надо не бояться и чтить закон. Вот, наверное, и всё.
(Пересказ по Sadakat Kadri, The Trial. London: Harper Perennial, 2006. Также см. Nigel Cawthorne: The Strange Laws of Old England. London: Piatkus, 2007.)
P.S. Все кончилось хорошо, Уильям Пенн уехал в Америку!
Зачэм–то мне текст немнощко повздорил!
Правильный алгоритм:
1. Написать подробную статью у себя на сайте или в ЖЖ
2. Сделать выжимку основных интересных фактов из статьи и опубликовать на dirty
3. Получить золото и всеобщую любовь (WIN)
Неправильный алгоритм:
1. Написать на главной пост ни о чем и простыню в первом комментарии, которую прочитает 3 с половиной человека
2. Получить батхерт от осознания потраченного впустую времени (FAIL)
1. Написать подробную статью у себя на сайте или в ЖЖ
2. Сделать выжимку основных интересных фактов из статьи и опубликовать на dirty
3. Получить золото и всеобщую любовь (WIN)
Неправильный алгоритм:
1. Написать на главной пост ни о чем и простыню в первом комментарии, которую прочитает 3 с половиной человека
2. Получить батхерт от осознания потраченного впустую времени (FAIL)
Yanis: А ты кто такой рассказывать нас, что тут правильно, а что нет?
AY: А ты кто такой, чтобы меня об этом спрашивать?
Yanis: А если у меня нет своего сайта и на ЖЖ я не сижу. Мне тогда на руках писать что ли подробную статью?
Charny_Nikcharn: И вообще, не нравится не читай.
Yanis: Живу тут.
Yanis: Я, кстати, не учу никого жить, а озвучил свое наблюдение. Агрессия в мою сторону по этому поводу мне совершенно не понятна.
Yanis: Вас подвел чересчур категоричный тон. И сленг имиджборд.
И, да, даже я, который тут без году неделю, в курсе, что за ссылки на свой сайт и тем более на свой жж по головке не гладят.
И, да, даже я, который тут без году неделю, в курсе, что за ссылки на свой сайт и тем более на свой жж по головке не гладят.
А какой win в том, чтоб поделиться седою мудростию веков там, где не просили, и набрать полный подол минусов, м?
Rukenau: Я озвучил свое мнение, не ради плюсов. Сарказм просьба оставить при себе.
Лучше скажите, сколько из плюсующих пост прочитали ваш первый комментарий? Готов поспорить, что 90% из них в лучше случае просмотрели по диагонали, и, увидев много букв, решили что автор старался и грех не поставить плюс. Если вам это нравится — ради бога.
Но я против энциклопедических простыней на dirty, и за емкие описания с ссылками. Такая уж моя позиция, минусуйте на здоровье.
Лучше скажите, сколько из плюсующих пост прочитали ваш первый комментарий? Готов поспорить, что 90% из них в лучше случае просмотрели по диагонали, и, увидев много букв, решили что автор старался и грех не поставить плюс. Если вам это нравится — ради бога.
Но я против энциклопедических простыней на dirty, и за емкие описания с ссылками. Такая уж моя позиция, минусуйте на здоровье.
Yanis: А я люблю такие посты. Садишься за комп с кружечкой кофе и в тихой обстановке читаешь. Расслабление ;)
Charny_Nikcharn: +1.
Yanis: Я прочитал. Целиком. В три часа ночи. И куда–то еще скорее всего не полез–бы читать, а пошел–бы спать. Хватит страдать эгоцентризмом — люди разные.
Странный Вы человек. Вначале приходите с непрошеными советами, а потом еще и обижаетесь на сарказм. Минусы же Вам не за позицию, уверяю Вас, а за странный апломб.
Пост, в котором оказывается, что пользовали dirty любят простыни, а несогласных — не любят.
Yanis: комментарий, в котором один человек решил выдать свое личное мнение, за мнение 90% сообщества. Даже Великий Пу предрекал ЕдРу 65, стыдно должно быть, стыдно!
parser: недолго хлопать пацану осталось–то
skid: да там в книгах вобще никто долго не живет
поставила свой плюс именно после того, как честно ВСЕ ПРОЧИТАЛА.
Fear Cuts Deeper Than Swords
Заголовок — это урок преподавателя фехтования, который выучила Арья, одна из героинь саги Джорджа Мартина "Песнь об огне и льде". Дословно "страх врезается глубже меча". Но речь у нас пойдет не о фэнтези, а об истории, повторяющейся в разных формах.На картинке изображен тов. Уильям Пенн (1644–1718). У большинства он, наверное, если и ассоциируется с чем–нибудь, так это с названным по его имени американским штатом (я о Пенсильвании, если что) или там, скажем, с Филадельфией. Но в связи с тем, что сегодня у нас в воздухе ощущается некая взвесь революционнаго zeitgeist–а, интересно рассказать о другом эпизоде из жизни Пенна – менее известном, но очень символичном, который можно было бы вкратце описать так: «только гражданское неповиновение в рамках правового поля; только дух старой школы!». Я думаю, в описываемом вы увидите много похожего на то, что происходило у нас недавно, за исключением разве что коды… Вся история – в комментариях.
в твиттер